Введение

В современных условиях геоэкономической неопределенности важнейшим торговым партнером России выступает Китайская Народная Республика. Российско-китайский торговый оборот в последние годы значительно увеличился на фоне сокращения экономических связей России с рядом западных государств. Вместе с тем динамика двусторонней торговли не позволяет судить о масштабах инвестиционного сотрудничества: торговая операция и решение о прямом инвестировании предполагают разные обязательства и различный срок их исполнения.

По статистическим данным Банка России, публиковавшимся со страновой разбивкой до начала 2022 г., КНР не относилась к числу крупнейших непосредственных источников прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в российскую экономику. Китайская статистика, в свою очередь, дает существенно более высокую оценку накопленных вложений в Россию. Указанное обстоятельство делает актуальным вопрос не только о величине китайских ПИИ, но и о том, что именно измеряют различные статистические источники.

Проблемы российско-китайских внешнеэкономических связей исследованы А. В. Котовым [1], китайские ПИИ в России в 2020–2024 гг. рассмотрены К. М. Куликовым [2], а инвестиционные риски китайских энергетических компаний изучены Ма Сянжу и Е. В. Нежниковой [3]. В предыдущих публикациях нами рассматривались вопросы привлечения китайского капитала, сопоставимости статистических данных и изменения институциональных условий [4–7]. Настоящая работа отличается от них прежде всего обращением к конкретным сделкам, стоимости участия и различным формам входа китайских компаний в российскую экономику.

Цель исследования – анализ масштабов и динамики китайских прямых иностранных инвестиций в России, изучение структуры крупных проектов с китайским участием и выявление обстоятельств, которые могут влиять на инвестиционные решения китайских компаний в условиях геоэкономической неопределенности.

Материалы и методы исследования

В качестве материалов исследования использованы статистические данные Банка России [8; 9], Министерства коммерции КНР [10; 11], разъяснения китайских органов статистики [12], а также документы компаний и сообщения о заключенных и обсуждавшихся инвестиционных сделках. Использовались методы анализа и сопоставления статистических показателей, группировки проектов по отраслям и формам участия, а также анализа отдельных случаев изменения инвестиционного поведения компаний. При предварительном отборе сделок учитывались материалы ранее составленного автором перечня китайских инвестиционных проектов [27].

В исследовании рассматривается период с 2018 по 2024 г., для которого имеется сопоставимый ряд китайской статистики. Более поздние сведения оставлены за рамками работы, поскольку ее задача связана с анализом указанного завершенного периода. Сведения о сделках более ранних лет необходимы для характеристики накопленного китайского участия и потому рассматриваются отдельно от статистической динамики указанного периода. Для анализа отобраны крупные и публично документированные проекты, сведения о которых приведены в корпоративных сообщениях и открытых информационных источниках. Выборка является целевой, не охватывает всю совокупность китайских инвестиций в России и не предназначена для точного определения их отраслевой или региональной структуры.

При оценке стоимости проектов различаются цена покупки доли, объявленные капитальные затраты и статистические остатки ПИИ. Последние, в соответствии с методологией Банка России, включают участие в капитале, реинвестированную прибыль и долговые инструменты в рамках отношений прямого инвестирования [8]. Поэтому сведения о конкретных сделках используются прежде всего для характеристики форм участия китайских инвесторов, а не для прямого пересчета официальной статистики.

Результаты исследования и их обсуждение

Вопрос восстановления фактической картины китайского присутствия в российской экономике представляется актуальным прежде всего ввиду расхождений статистических оценок. По данным Банка России, на 1 января 2022 г. накопленные ПИИ из Китая, учитываемые по непосредственной стране-партнеру, составляли около 3,3 млрд долл. США [9]. Согласно китайской статистике, на конец 2021 г. объем накопленных прямых инвестиций в Россию составлял около 10,64 млрд долл. США. Соотношение этих величин составляет примерно 3,2 раза, однако само по себе это сравнение не определяет причины расхождения.

Китайские официальные данные о динамике накопленных ПИИ в России за 2018–2024 гг. представлены в табл. 1 [10; 11].

Приведенные сведения показывают неоднородную динамику. В 2019–2022 гг. объем накопленных китайских инвестиций в России уменьшался, однако в 2023 г. началось восстановление, а в 2024 г. годовой поток достиг 4,27 млрд долл. США. При этом увеличение остатка с 10,67 до 15,75 млрд долл. США не следует полностью отождествлять с годовым потоком: китайская публикация специально оговаривает корректировку ранее учтенных данных в показателе за 2024 г. [10].

В более длительном сравнении положение России в общем объеме зарубежных ПИИ Китая изменилось не в ее пользу. За 2018–2024 гг. объем накопленных китайских инвестиций в России вырос примерно на 10,8 %, тогда как весь объем накопленных китайских исходящих ПИИ увеличился с 1,982 до 3,140 трлн долл. США, то есть на 58,4 %. Доля России в нем снизилась приблизительно с 0,72 до 0,50 % [10; 11].

Таблица 1

Динамика китайских прямых инвестиций в Россию по данным КНР, 2018–2024 гг.

Примечание: составлена автором на основе источников [10; 11].

Таблица 2

Документированные сделки по приобретению долей в российских проектах с китайским участием

Примечание: составлена автором на основе полученных данных в ходе исследования.

Следовательно, некоторое восстановление инвестиций в 2023–2024 гг. не отменяет того обстоятельства, что в рассматриваемом периоде Россия уступала по темпам роста совокупному зарубежному инвестиционному присутствию Китая.

Отдельного рассмотрения заслуживает сопоставимость российской и китайской статистики. Российская сторона распределяет ПИИ по непосредственно инвестирующей стране [8], а в китайском официальном учете зарубежные вложения по странам, как правило, распределяются по первой стране назначения [11; 12]. Поэтому прохождение инвестиций через Гонконг или другие промежуточные юрисдикции не позволяет без дополнительного анализа считать, что китайская статистика всегда отражает конечную страну вложения, а российская – лишь страну регистрации непосредственного инвестора. Оба источника имеют собственные правила учета и пересмотра показателей. Расхождение между ними может быть связано с различиями в охвате, оценке инвестиционных позиций, распределении долговых инструментов и использовании промежуточных компаний, однако величина вклада каждого фактора на имеющихся данных не установлена.

Для содержательного анализа китайского участия необходимо обратиться к конкретным проектам. В табл. 2 приведены документированные сделки по приобретению долей, в табл. 3 – примеры создания производств с китайским участием. Такое разделение принципиально: цена приобретенной доли и общий объем затрат на строительство являются различными показателями.

Отметим, что даже внутри каждой таблицы приведенные величины не полностью сопоставимы.

Таблица 3

Примеры создания производств с китайским участием в России

Примечание: составлена автором на основе полученных данных в ходе исследования.

Так, стоимость доли «Синопек» в «СИБУРе» представляет собой цену конкретной сделки, тогда как 16,8 млрд руб. по Кызыл-Таштыгскому комбинату – стоимость строительства объекта в целом. В частности, долю Фонда Шелкового пути в «Ямал СПГ» размером 9,9 % нельзя автоматически включать в остаток ПИИ, для которого обычно требуется не менее 10 % голосов [8]. Вместе с тем указанная сделка представляет интерес для оценки условий участия китайских инвесторов в крупных энергетических проектах.

Приблизительный расчет стоимости нераскрытых пакетов возможен по аналогии с известными сделками, но имеет исключительно условный характер. Так, если предположить сопоставимость стоимости 20 %-й доли CNPC в «Ямал СПГ» с удвоенной ценой приобретения 9,9 % Фондом Шелкового пути, оценка составит порядка 2,0–2,2 млрд долл. США. Аналогично можно условно оценить участие Фонда Шелкового пути в «СИБУРе» по стоимости пакета «Синопек» – около 1,338 млрд долл. США. Для двух китайских пакетов по 10 % в «Арктик СПГ-2» цена не раскрывалась; ориентиром служит опубликованная стоимость приобретения 10 % французской компанией TotalEnergies, составлявшая около 2,55 млрд долл. США, при наличии дополнительных обязательств по финансированию проекта [24; 25].

Для проверки порядка величины можно выполнить следующий условный расчет. Сумма имеющихся в таблицах цен и опубликованных затрат, без сделки с пакетом 9,9 % в «Ямал СПГ», составляет по приблизительным валютным пересчетам не менее 2,76 млрд долл. США: 1,338 + 0,247 + 0,100 + 0,244 + 0,500 + 0,332 млрд долл. США. С прибавлением предполагаемой цены пакета Фонда Шелкового пути в «СИБУРе» (около 1,338 млрд долл.), оценки доли CNPC в «Ямал СПГ» (2,0–2,2 млрд долл.) и условной стоимости китайских пакетов в «Арктик СПГ-2» (5,1–8,1 млрд долл.) механическая сумма составляет приблизительно 11,2–14,4 млрд долл. США. Однако эта величина неоднородна по составу и не является оценкой статистического остатка китайских ПИИ ни на одну конкретную дату. Кроме того, объявленные затраты и предполагаемые дополнительные взносы нельзя во всех случаях считать фактически произведенными инвестициями. По этой причине приведенный расчет рассматривается лишь как иллюстрация масштабов отдельных известных проектов и не используется для подтверждения трехкратного расхождения официальных статистических данных.

Переходя к отраслевому распределению документированного присутствия, можно отметить выраженное значение крупных сырьевых и нефтехимических проектов. В рассматриваемой выборке это «Ямал СПГ», «Арктик СПГ-2», Амурский газохимический комплекс и горнодобывающие предприятия. В обрабатывающей промышленности выделяются проекты «Хавейл» и «Хайер», имеющие иное значение для принимающей экономики: создание производственных площадок, рабочих мест и предпосылок для локализации технологических процессов. Указанная структура относится к исследованным крупным проектам, а не ко всему объему китайских ПИИ в России.

Региональное распределение также не сводится к приграничным территориям. Крупные проекты размещены в Ямало-Ненецком автономном округе, Амурской области, Забайкальском крае, Республике Тыва, Тульской области и Республике Татарстан. Из перечисленных территорий только Амурская область и Забайкальский край входят в Дальневосточный федеральный округ. Это позволяет предположить, что для крупных проектов значение имеют прежде всего расположение сырьевой базы, условия размещения производства и близость рынков сбыта. В то же время на основании такой выборки нельзя делать вывод о распределении всех китайских вложений между федеральными округами.

Таблица 4

Формы участия китайских компаний в рассмотренных проектах

Примечание: составлена автором на основе полученных данных в ходе исследования.

Наиболее содержательным в данном контексте нам представляется различие форм участия. Китайские компании в отдельных энергетических проектах приобретают миноритарные доли, в нефтехимии участвуют в совместном предприятии с разделенным контролем, а в производстве автомобилей и бытовой техники создают предприятия под собственным контролем. Эти различия отражены в табл. 4.

На основании приведенных данных можно сформулировать авторскую гипотезу о том, что санкционная подверженность сектора и устойчивость институциональных условий влияют на величину доли участия и на готовность инвестора принимать долгосрочные обязательства. Отдельного внимания заслуживает изменение поведения инвесторов после введения ограничений. В данном случае влияние санкционных рисков может проявляться не в пересмотре первоначальной доли, а в приостановке новых вложений, изменении обязательств по финансированию или отказе от сделки еще на стадии переговоров. Поэтому целесообразно отдельно рассматривать два вопроса: почему китайская компания приобрела конкретную долю в определенном году и почему позднее она изменила свое участие в проекте.

Первый пример – «Арктик СПГ-2». Китайские компании получили по 10 % участия в 2019 г. [15]. После введения блокирующих ограничений в ноябре 2023 г. иностранные акционеры проекта, включая китайских, сообщили о форс-мажоре по своим обязательствам [24]. При этом китайские доли сохранялись. Таким образом, в данном случае наблюдался не немедленный выход из собственности, а изменение поведения действующих инвесторов. Такое обстоятельство согласуется с гипотезой об особом значении устойчивости условий финансирования и вывоза продукции для долгосрочных проектов, хотя само по себе не доказывает, что ожидаемая доходность не имела значения.

Второй пример – Амурский газохимический комплекс. Китайская «Синопек» приобрела 40 % в 2020 г. за 18,274 млрд руб. [19]. Проект предусматривает совместный контроль, а дальнейшие обязательства участников определяются в том числе характером привлекаемого финансирования. Этот пример существенно отличается от миноритарного участия в экспортных СПГ-проектах, однако различие нельзя объяснять только величиной санкционного риска. Его необходимо рассматривать также с учетом особенностей производственного сотрудничества и структуры проекта.

Третий пример – автомобильный завод «Хавейл» в Тульской области. Предприятие запущено в 2019 г., а в марте 2024 г. введен завод двигателей [22]. Наличие собственной производственной базы и ориентация на российский рынок предполагают иной характер долгосрочного присутствия, чем участие в капитале экспортного энергетического проекта. Вместе с тем следует учитывать, что решение о строительстве завода было принято до изменения внешних условий в 2022 г.; его нельзя автоматически использовать как свидетельство нового притока капитала после этой даты.

Четвертый пример связан не с реализованным проектом, а с предполагаемыми вложениями. В марте 2022 г. появились сообщения о приостановке «Синопек» переговоров по новым российским нефтехимическим и газовым проектам из-за опасений санкционных последствий [26]. В данном случае ограничение воздействует уже на переход от намерения к заключению сделки.

Совокупность рассмотренных случаев показывает, что воздействие геоэкономической неопределенности на инвестиционный процесс неоднородно. Она может влиять на стоимость финансирования, расчеты, исполнение договоров, возможность поставок и готовность инвестора увеличивать участие. В отличие от торговой операции, инвестиционный проект предполагает длительный период возврата вложенных средств. Поэтому инвестор оценивает не только доступность конкретного канала в момент заключения сделки, но и вероятность сохранения необходимых условий в течение нескольких лет.

Важным направлением дальнейшего исследования представляется оценка средних по величине китайских вложений. В открытых публикациях значительно чаще представлены проекты стоимостью в сотни миллионов и миллиарды долларов, тогда как сведения о небольших производственных предприятиях, сервисных компаниях и региональных вложениях менее доступны. Нельзя утверждать, что такой сегмент практически отсутствует: используемая выборка специально ориентирована на крупные публичные проекты. Однако недостаток данных об этом сегменте затрудняет оценку влияния китайского капитала на развитие поставщиков, занятость и распространение производственных практик.

Отметим, что вопрос институционального сопровождения инвестиций неоднократно обсуждался в контексте инициативы «Один пояс и один путь» и специальных механизмов межгосударственного сотрудничества [4; 6; 7; 27; 28]. На наш взгляд, для дальнейшего развития российско-китайских инвестиционных связей существенное значение имеет не только предоставление отдельных льгот, но и предсказуемость расчетов, условий финансирования и исполнения договоров. В то же время вопрос о результативности конкретных мер государственной поддержки требует специального исследования, поскольку на основании только представленных сделок нельзя определить их самостоятельный вклад в инвестиционную активность.

Заключение

Проведенный анализ позволяет сформулировать следующие выводы. По данным китайской официальной статистики, накопленные прямые иностранные инвестиции Китая в России увеличились с 14,21 млрд долл. США на конец 2018 г. до 15,75 млрд долл. США на конец 2024 г., то есть примерно на 10,8 %. За тот же период общий объем накопленных зарубежных ПИИ Китая вырос на 58,4 %, вследствие чего доля России снизилась с 0,72 до 0,50 %. Вместе с тем в 2023–2024 гг. наблюдалось восстановление китайских вложений в Россию. Следовательно, речь идет не об отсутствии инвестиционного роста, а об отставании его долгосрочных темпов от общей динамики исходящих инвестиций Китая и о неравномерности этого процесса.

Сопоставление российской и китайской статистики выявляет расхождение оценок примерно в 3 раза для близких отчетных дат конца 2021 – начала 2022 г. Однако имеющиеся материалы не позволяют отнести это расхождение исключительно на счет использования промежуточных юрисдикций и тем более считать его доказанным занижением статистики одной из сторон. Сведения о стоимости отдельных сделок подтверждают наличие крупных проектов с китайским участием, но их сумма не обязательно тождественна статистическому остатку ПИИ.

Структура рассмотренных проектов различается по отраслям, размещению и формам участия. В экспортных энергетических проектах преобладают миноритарные доли, в нефтехимии имеет место совместный контроль, в ряде производств потребительского назначения китайские компании создали собственную производственную базу. На основании этих наблюдений можно предложить авторскую гипотезу о влиянии санкционных рисков и устойчивости институциональных условий на принятие инвестиционных решений.

Таким образом, расширение двусторонней торговли не обеспечивает автоматического увеличения прямых инвестиций. Для инвестора важны не только текущие возможности выхода на российский рынок, но и условия дальнейшего финансирования и работы предприятия. В этом отношении развитие российско-китайского инвестиционного сотрудничества зависит как от экономической привлекательности самих проектов, так и от устойчивости правовых, расчетных и организационных условий, которые необходимы для их осуществления.